Шишковатый посох со знаком тигра

Торжество Кошмаров — Мракопедия

разозленным тигром вышагивал из стороны в сторону по раздевалке. склонил голову Стефан в знак уважения перед неплохим, в общем-то, дядькой, .. тощие, кривые конечности, шишковатые на местах перебитых суставов. ибо твой жезл, твой посох со мной, они успокаивают меня, - зачитывали. Ассигнация ж. бумажный денежный знак, взамен и для размена на звонкую БАБР м. сиб. зверь, равняющийся по лютости и силе льву; тигр, . падог, падожок, палка, посох, трость, хворостина; батог стар. длинник, хлысты, балда, набалдашник, шишковатый конец дубинки, закомелок. +++ATTENTION!!!+++. Аннотация: Это мистическая история в стиле " городского фентези", понравится фанатам SCP и "Ночного дозора". Для лучшего.

Впрочем, разговаривал он в последнее время не. Вскоре, он почувствовал невероятный прилив сил, слух заострился — он слышал через многометровою толщу земли, как над головой проезжают автобусы и визжит кофемашина в Старбаксе. Зрение будто расширилось — казалось, оно теперь не делится на основное и периферийное — нет, Вальтер видел. Задрав рукав, блондин погрузил свой охотничий нож прямо в скопление вен на запястье, лезвие прошило плоть насквозь, войдя между лучевой и локтевой костью.

Резким движением Вальтер разрезал себе руку до предплечья, так, что нож торчал на манер шпоры чуть ли не из локтя. Белая футболка, зеркала, раковины и кафельный пол — все было покрыто потеками и пятнами его жизненного сока. С хрустом, пройдясь зазубринами на обратной стороне лезвия по кости, он выдернул нож из руки и взглянул через открывшуюся рану в лицо своему отражению в зеркале. С влажным чмоканьем, дрожью и хлюпаньем, рана склеивалась, сохла и закрывалась сама по себе, пока от нее не остались лишь струи крови на руке.

Издав победный крик, Вольфсгрифф скомкал стальное лезвие пальцами, словно бумажку и бросил в урну под раковиной. С одновременно почтительным и издевательским кивком бюргермейстер протянул Хирше его собственную огромную желтую трубку. Трое мужчин неловко угнездились на одной скамейке, почти все место на которой занял Боцман. Раскурив трубку, он выпустил в небо сизое облачко и скривился: Тебе тайну-то государственную раскрыли?

Все ж в моей команде парень. Итак, парень, для начала вопрос. На одной из деревянных скамеек лежал без движения бульдог. Под его животом растекалась вонючая лужа, а покрытые гнойной коркой глазки печально следили за хозяином, что хаотично наворачивал круги у алтаря, крича и рассуждая на разные лады. Мать Матерей согласно выгибалась и принималась издавать сосущие звуки ртом, когда клоун подходил слишком близко, но тот был слишком занят своими размышлениями, чтобы обращать внимание на такую мелочь, - И если Бездна есть некий аналог загробного мира, то получается, что Matka рожает не новые сущности, а лишь рекомбинирует старые.

Бульдог в ответ приподнял ушки, внимая голосу того, кого он считал своим господином. Песик не понимал, что с ним происходит — лапы больше не слушались, гулять не хотелось.

Пища продолжала приносить радость, но почему-то не задерживалась в желудке, запахи тускнели, предметы выглядели почти одинаково. Но Гарм все же не забыл слабо пошевелить своим маленьким отростком вместо хвоста, когда хозяин обратился к. У песика было несколько хозяев.

Один - худощавый, в очках, которого он давно не видел, другой - лысый, странно пахнущий, который вечно подкармливал бульдога лакомствами. Сейчас перед ним распинался третий — толстый, от которого вот уже много лет смердело смертью. И здесь есть возможность для двух способов. Думаю, стоит начать с первого, а именно — конкретизации.

Зависимость результата от полученного материала. Ну, если не получится… Клоун воззрился на песика, который изо всех оставшихся сил старался показать, что внимательно слушает своего хозяина. На глазах толстяка выступили слезы. Осекшись на полуслове, он присел на колени перед Гармом, прижался намазанным белилами лбом к бархатной шерстке на голове животного.

По отвисшим щекам пробежали две дорожки слез, смывая грим. Мы им еще покажем, малыш, обещаю. Как они на свет-то родятся? Клиппоты неспособны к деторождению, как и к созданию чего-либо нового. Бывает генез психологический, мифологический, меметический, темпоральный, некротический… - Хватит-хватит! Однако же все не. Все они одного генеза — антропного.

И Бездна эта — не враждебная среда вовсе, а загробный мир. Все там — перемешанное, перекрученное до полной потери идентичности. Не может там быть потери идентичности — Ленор уже принадлежала Бездне, но она меня помнила! Ты думаешь, почему мы едоков не заменили собаками, или, скажем, роботами? Да потому что все, что в них есть — человеческое! И только мы, как люди, можем это усвоить, переварить. И на нас они охотятся, потому что пытаются снова стать людьми, заполняя свою пустоту частицами.

Схватив Фритца за кадык, бюргермейстер приблизил его красное щекастое лицо к своему и со злобой процедил сквозь зубы, - Ты пытаешься найти утешение в собственных фантазиях, и это простительно и понятно.

Меня, как мэра и вовсе заставляют ходить в церковь и купать кошель в фонтане на удачу. Суеверия - это хорошо, они позволяют держать паству под контролем. Но вот что я скажу тебе, Боцман, и тебе, оперативничек.

Бездна — лишь зеркало нашего мира, кривое, черное и гадкое. И когда от тебя, Хирше, останется лишь кривое отражение, которая Бездна перешьет, пересоберет и соединит с другими отражениями на свой лад, ты наверняка вернешься. И тогда, возможно, челюсти именно этого парнишки выгрызут тебе шейный позвонок. Когда Райтер отпустил шею баварца, тот упал на землю перед скамейкой и разрыдался, как ребенок. Божена так и осталась лежать на одеяле, неподвижная и безразличная.

Ярослав метнулся к столику за пластиковой бутылкой. Привычно, - ответил ребенок. Находись он даже в пустой комнате, ему нужно было выговориться. У всего есть свои причины, - бородач продолжал вертеть бутылку в руках, словно фокусник, пытаясь отвлечь зрителя от неприглядной тайны, которую достает из шляпы, - Моя мать… Она не хотела детей.

И не жила с моим отцом. Как только мне исполнилось три, я попал в интернат, в котором она работала. Интернат для детей с отклонениями в развитии. Там она окончательно избавилась от своих материнских обязанностей, сбросив меня на плечи нянечек и воспитательниц. Глаза Ярослава остекленели, казалось, он погружается в далекое прошлое. Девочка с вымученным видом поднялась на локтях и, протянув руку, забрала бутылку из рук Вхлицкого.

Но это не. Моя мать… Это она во всем виновата. Такого я даже от Мюллера не ожидала, - Бьянка недовольно тряхнула снова почти белоснежными волосами, - Почему это нужно было поручить именно ему? Никто не заслужил такого конца.

Даже Хирше,- помотала она головой, прогоняя какие-то мысли. Читала твои конспекты, пока ты спал. Та покорно вжала голову в плечи, ожидая наказания. Мне нравится, - Бьянка шумно сглотнула слюну и удостоила Каргу затуманенным взглядом. Мне так даже больше нравится. Надеюсь, кто-нибудь увидит, - горячо шептала.

  • Торжество Кошмаров
  • Book: Знак «фэн» на бамбуке

Райтер же радушно отвешивал поклоны идущим навстречу прохожим, лыбился вовсю и вообще вел себя так, словно вел друзей на собственный день рождения. Малыш скрипел зубами от злобы, глядя на балагурящего бюргермейстера. Похоже, Дог ничуть не был огорчен казнью, и даже напротив — вдохновлен ею, наслаждался каждым ее аспектом. И, как будто лишить жизни приговоренного было недостаточно, он решил заранее отобрать у Боцмана веру и надежду.

Любовь у бедняги несколько дней назад уже успел отнять Вальтер. Здание в неоготическом стиле, больше напоминающее собор, чем городскую администрацию, безразлично серело на фоне закатного неба, щерилось стрельчатыми окнами, раздавалось в стороны массивными нефами, с которых свисали босховские горгульи. Строго и равнодушно глядели на вечернюю толпу статуи давно почивших государственных деятелей, возвышаясь над украшавшими фасад розовыми цветами.

В часах над главным входом как раз завершали свой хоровод деревянные бондари, празднуя окончание эпидемии чумы, когда конвоиры и смертник приблизились к воротам.

Тем временем, Стефан, видевший представление на часах не меньше сотни раз в своей жизни, скучающе смотрел по сторонам. Вот парочка азиатов принимает какие-то невероятные позы, чтобы подобрать ракурс для фото. Пожилой дядька медленно идет через площадь с премилым шарпеем на поводке. Лысый мим, кажется, заблудился в невидимом зеркальном лабиринте. А еще дочка каких-нибудь пивных магнатов, которая открывает Октоберфест, - отозвался Стефан, не отрывая взгляда от мима.

Тот забавным образом отзеркаливал все движения юноши, при этом стоя к нему спиной. Земмлер даже помахал рукой в качестве эксперимента, и уличный артист ответил тем.

И нынче у вас, молодой человек, будет шанс узреть легенду воочию. Троица синхронно вошла в арку, ведущую во внутренний двор ратуши. Впервые в жизни Стефан обратил внимание на мюнхенский герб, изображенный на барельефе над воротами. Он по-новому взглянул на фигуру в балахоне, сжимающую в одной руке книгу, а другой осеняющую входящего крестным знамением. Казалось, будто стилизованное изображение монаха теперь несет в себе некое новое, угрожающее значение.

Что-то напоминающее не только о радушии и благополучии, но и заставляющее задуматься о голоде и расплате. Вслед им продолжал махать ладонью странный мим. Другого способа просто. Другого шанса не представится. Я надеюсь, что все сработает. Вулко всхлипывал, отрезая куски изоленты, и крепил их к кожаной собачьей шлейке. Гарм лежал рядом на чистой пеленке, рядом валялась груда грязных, уже использованных.

У папы просто нет другого выхода. Ты должен помочь папе. Скоро ты уснешь, насовсем. Бульдожек с трудом поднял голову и лизнул хозяина в нос сухим, потрескавшимся языком. Я отдавал ей свой десерт во время ужина, а она рисовала для меня рыцарей и замки.

Не знаю, была ли это любовь, но это точно была дружба. Ярослав присел на кровать рядом с Боженой. Та изо всех сил старалась делать вид, что слушает, но напрасно.

Эту историю он рассказывал сам. Я тайком пробирался к ней в медпункт по ночам. Часто ей было так нехорошо, что она не могла говорить, и мы просто лежали рядом на койке и молчали.

Нам не нужны были слова. Однажды моя мать нас застукала. Хорошо, что меня вовремя оттащили другие нянечки. Потом я узнал, что девочка умерла в ту ночь.

Будто бы вскоре после того, как я ушел. И из-за своей матери я не мог даже попрощаться… Ее гроб поставили в одном из пустых помещений, и я, как и раньше, пробрался туда ночью, и лег к. Я говорил с ней, но она не отвечала.

Такая тихая, умиротворенная, спокойная. Я бы даже сказал, счастливая. Ее страданиям пришел конец, а я остался один, хлебать их полной ложкой. Ярославу еле удалось разжать исцарапанные девчачьими ногтями руки, и лысая, бугрящаяся вздувшимися венами голова безвольно рухнула на постель. Вскоре на шее выступят синие следы. Он знал, как это бывает. Бородач наклонился и нежно поцеловал задушенного ребенка в лоб.

Подожди меня там, за Завесой, вместе с остальными. Жестом фокусника Дитер извлек откуда-то крупный, покрытый ржавчиной лифтовой ключ и вставил его в панель. Кабина дернулась и медленно поползла. Словно в кошмарной дреме проходили минуты - Хирше шепотом молился, бюргермейстер весело посвистывал, а Стефан мысленно сдавливал голову беспечного Дога, представляя, как вся его личность, вся его омерзительная натура лезет через глазницы и уши, покидая черепную коробку.

Лифт дернулся и остановился, открыв двери в каменный, будто средневековый коридор, ярко освещенный такими неуместными люменисцентными лампами. Стефан уже было шагнул вперед, когда ему в грудь уперлась бледная ладонь Райтера. Дог нажал кнопку связи с диспетчером на панели, динамик хрипло кашлянул и вопросил: С знакомым шипением из углов коридора забили струи соляного раствора.

Камни стен зашевелились, взбугрились, задвигались прочь от белых облачков. Пока Малыш шагал по коридору, сопровождая безразличного ко всему Боцмана, он видел, как столетние валуны кривятся, извиваются и тянут свои черные щупальца к посетителям, но, обжигаясь о преграду из соляного тумана, тут же втягивают их обратно.

Расползаясь, они обнажали покрытую системой шлангов самую обыкновенную бетонную стену. В конце коридора распахнулась дверь, и троица нырнула внутрь. За их спиной стальной лист вернулся в закрытое положение, и под шипение пневмоприводов заблокировал выход.

Они оказались в помещении, напоминающем кабину машиниста поезда, только раз в сорок. Такая же панель, покрытая кнопками, примыкающая к стенам и огромное стекло, открывающее обзор куда-то в темноту. Мне накладки не нужны - если что-то пойдет не по плану, бюджет на следующий год я буду формировать из ваших зарплат. С приговоренным вы уже знакомы, прошу любить и жаловать, Фритц Хирше!

Пару слов о вашем настроении, герр Хирше: Вам было интересно, что чувствовала жертва во время кормления? Будут какие-то последние сло Кулак, с силой врезавшийся в скулу бюргермейстера, прервал его разглагольствования. Опытный Дог не без труда удержался на ногах и теперь, потирая челюсть, с холодной ненавистью смотрел на Малыша. Жестом он остановил было повскакивавших с офисных кресел служителей ратуши.

Я и правда перегнул палку. Совсем не подумал, что юноша еще весьма молод и неопытен. Я не в обиде, стажерчик! Тебе еще только предстоит узнать, как здесь все устроено. Посмотри на Хирше, вот он все знает. Он уже давно все понял. Обернувшись, Земмлер содрогнулся, увидев чистый неразбавленный ужас, плескавшийся в глазах Хирше. Без выражения на бледном лице он стоял, прижавшись лбом к стеклу и смотрел в темноту, мелко дрожа, как животное, идущее на убой.

Вулко хотел сделать вид, что не слышит бородача, но никого кроме них двоих в помещении не. Сказал, сегодня вечером. Грустный клоун, уже загримированный и натянувший на себя пыльный сатин, сидел на диване, баюкая на коленях завернутого в плед умирающего песика. Почему ты не отправил его за Завесу? В ответ толстяк только скрипнул зубами. Там - нас ждет лишь радость, счастье и вечная жизнь в процветании под мантией великого Алого Короля. И я, Алый принц позабочусь о достойном месте для всех нас, - высокомерно разглагольствовал Вхлицкий, подойдя слишком близко к Вулко, почти упираясь животом ему в лицо.

И нет никакого Алого Короля и Алого Королевства, ты гребанный перверт! Стефан, придерживая Боцмана под локоть, осторожно повел его вниз по осыпающейся каменной лестнице, что вела прямиком в темное помещение, похожее на древние катакомбы. Единственным источником света было огромное окно, через которое внимательно следили за происходящим люди в белых халатах во главе с бюргермейстером. Подвал явственно напоминал пыточные застенки - колодки, цепи с кандалами и крюки, торчащие из стены, ржавые и сырые, они внушали беспокойство одним своим видом.

Но Боцман, не обращая внимания на инструменты боли, с ужасом вперился взглядом в черный колодец, узкий и неровный, будто выкопанный руками, протыкающий камеру ровно посередине. Земмлер развернул перед собой искусственно состаренный кожаный свиток и принялся читать. Текст давался нелегко - в темноте подвала готический шрифт расплывался перед глазами, пелена слез мешала видеть, но новоиспеченный оперативник обреченно принялся зачитывать написанное.

Пусть умножатся дары нашей жатвенной поры, поглоти же жизнь его, ради всех — лишь одного! Густая тьма в глубине колодца дрогнула, сгустилась и медленно поползла вверх.

Сначала из дыры показалась длиннопалая, тонкая кисть, лишенная ногтей, за ней бледная, напоминающая поганку, лысая голова. Мюнхенский Ангел, настоящее священное дитя медленно выбиралось из своего логова. Черный балахон с желтым кантом, знакомый каждому мюнхенцу с детства представлял из себя потерявшие форму лохмотья, через которые проглядывали тощие, кривые конечности, шишковатые на местах перебитых суставов. Выжженные глазницы сочились черными слезами, а над бледными тощими ребрами болтался подвешенный на ржавую цепь мельничный жернов.

Неловко переступая, Хранитель Города надвигался на Боцмана. Тот что-то бормотал себе под нос, неразборчиво, будто машинально, глядя на обожженные, торчащие из-за спины ангела крылья, лишенные перьев и теперь напоминающие сломанные детские ручки.

Стефан застыл, не в силах оторвать глаз от странного, нелепого в своем роде создания, что одним лишь своим поялвением вселило невероятный ужас в сердце опытного оперативника. Он с иступленной сосредоточенностью вслушивался в то, что бормочет Боцман, а когда услышал и узнал - подхватил за. Бледная кожа твари была изрезана, изорвана, покрыта спрутами ожогов, а на месте гениталий болтались черные лохмотья плоти.

Однажды мне это сказал один очень мудрый человек. Из чего бы ты не выбирал — всегда выбирай людей. Нет ничего важнее людей.

Характеристика знака - Тигр

Лучше не смотри на. Свою работу ты выполнил. Когда ангел подошел совсем близко, он, словно любовник, обнял краснощекого баварца, обвил его руками, крепко сплетя пальцы за спиной и открыл рот. Запавшие губы разошлись в стороны, обнажив голые десна, а из-за них показалось что-то длинное, бугристое, слишком огромное. Ангел прижался губами к лицу Боцмана, и омерзительный яйцеклад порузился тому в глотку.

Боцман мычал от боли и ужаса, пока ангел извлекал и поглощал его личность, воспоминания и тело. Внутренности оперативника кипели, кровь розовой пеной выходила наружу через ноздри, а обычно тучный живот опадал и втягивался, будто кто-то вытягивал органы прямо из его брюшной полости.

Волосы лезли Стефану в глаза, тыкаясь черными нитями в нос, губы, щекоча и раздражая. Ярость черной волной накрывала Малыша, готовясь выплеснуться, извергнуться наружу и уничтожить все на своем пути. В каком-то невероятном маневре Фритцу удалось повернуться к Стефану. Омерзительный яйцеклад соединял рты жертвы и палача, тошнотворно пульсируя, и сквозь полупрозрачную плоть можно было разглядеть розовую кашу потрохов, которую Ангел перекачивал в пустоту внутри.

Один глаз Фритца уже ввалился, радужная оболочка порвалась, растекаясь по белку, но в этом взгляде все еще можно было разглядеть страдание и мольбу.

Но Стефан увидел большее. Он увидел веселого балагура, приехавшего из деревни покорять большой город. Крепкого парнишку, помогающего отцу на ферме. Счастливого жениха с красавицей-невестой во главе стола в большом виртсхаусе. Увидел Ленор глазами Боцмана - сначала счастливую и беззаботную, а потом растерянную и угасающую.

Наблюдал, как бедняга, коря себя, похищает из хосписа свою первую жертву на корм рукотворному чудовищу. Снова слышал безразличную, холодную злобу Вальтера, льющуюся из телефонной трубки в день ареста. И, наконец, вместе с ним спустился в это подземелье, попав в руки Мюнхенского Младенца. Мысленно Земмлер отмотал воспоминания к самому счастливому моменту жизни Боцмана - к той ночи, когда молодые Ленор и Фритц встречали свое первое Рождество вдвоем, обнаженные, с кружками глинтвейна и глуповато-довольными улыбками на лицах.

Зафиксировав сознание бедняги в этом мгновении, Стефан одной лишь силой мысли отключил мозг баварца, и тот поник на руках ангела, свалился на каменный пол со счастливой улыбкой на устах. Шум воды не заглушал ни тяжелого дыхания Карги, ни писклявого стона Авицены. Покрытые испариной, они трахались за пластиковой перегородкой между кабинками, как всегда — будто держась на расстоянии, соприкасаясь лишь необходимыми частями тела. Я не хочу так больше, - прошептала она ему на ухо, прижимаясь всем телом, как никогда не делала раньше.

Ты превратилась в неженку?

Book: Блеск Бога

Игриво мурлыкнув, блондинка повернулась к курду и с нежностью поцеловала. Впервые по собственной инициативе. На секунду Стефану показалось, что у него из ушей пошла кровь. Мюнхенский ангел скорбно скулил, скрючившись над трупом Хирше, будто заправская плакальщица. Вынь хер изо рта! Ты что-то сделал, да, говнюк?

Ты понимаешь, что из-за тебя Мюнхен останется без помощи на целый год? На что мы будем содержать этих ссаных беженцев? Ты правда думал, что все это из ваших налогов? Так вот —. Или ты думал, третье место в списке самых благополучных городов мира за восемнадцатый год - это заслуга муниципалитета?

Так вот не дождешься! Я не собираюсь побираться весь год из-за твоих проделок! Тяжело вздохнув, бюргермейстер, принялся монотонно наговаривать приговор: Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Ангел, будто поняв, что на замену несостоявшемуся блюду ему предложили новое, двинулся к Стефану, раззявив надрезанный в уголках рот. Лишенные ногтей пальцы тянулись к лицу Малыша, но вызывали не ужас или омерзение, но дикую, животную ярость.

Черные волосы застилали глаза, практически ослепляя Стефана, загораживали все, кроме отвратительного мученика, ставшего символом города и его же палачом.

Руки сами потянулись и схватили бледные шишковатые запястья твари, сдавили, надломили тонкие кости, словно сухие ветки. Клиппот в изношенной монашеской рясе рухнул на колени, визжа и беспорядочно шевеля обожженными остатками крыльев.

Надкусив черный камень в кольце, Стефан почувствовал, как по его языку растекается такая странно знакомая, почти родная горечь. Почему-то в голову влезли неуместные воспоминания о маме, но Земмлер никак не мог вспомнить ее лица. Сыворотка ушла по пищеводу вниз, и Малыш вцепился зубами в изуродованный нос клиппота.

Тот гнусаво верещал, пока младший оперативник, мотая головой из стороны в сторону будто пес, отрывал полуразложившуюся плоть от покалеченного лица.

Наконец, отхватив кусочек хряща, Малыш натужно сглотнул, и клиппотическая плоть направилась в желудок. Мюнхенский ангел уползал прочь, в колодец, держась за нос, и уже сознавая, что обратно уже никогда больше не вылезет.

Этому городу придет конец, и все это из-за тебя! Я похороню тебя в это погребе заживо, ты понял? Ты никогда отсюда не выйдешь, предатель! Стефан тем временем уже поднимался по старой, крутой лестнице. Наверху его встретила монолитная, кажущаяся нерушимой металлическая дверь. Никаких болтов, выемок, даже ручек на ней не было — никто не хотел, чтобы ее можно было открыть с этой стороны.

Но это и не было. Малыш, наклонив голову, внимательно посмотрел на дверь. Сколько здесь стоит эта дверь? Наверняка, сравнительно недавно — металл чистый, петли блестят.

Когда там была мода на хромированные поверхности? А значит, был момент, когда ее тут не. Стефан листал год за годом, отматывая время назад, просматривая прошлое, как картинки. Вот оно — какие-то рабочие в блестящих комбинезонах с эмблемами городской службы на плечах снимают старую металлическую дверь, а их охраняют трое оперативников с распылителями в руках. Земмлер шагнул в представшую перед ним картинку и оказался прямо перед опешившими служителями ратуши и вооруженным помповым ружьем бюргермейстером.

Черный металл ружья в руках Райтера порыжел, стал мягким и осыпался красноватой пылью прямо на безупречный костюм бюргермейстера. Крутанув замковый штурвал на двери, Малыш оказался в коридоре с живыми стенами.

Серые создания, прикидывавшиеся камнями лениво скручивались вокруг себя, не обращая никакого внимания на идущего мимо оперативника. За спиной Малыш услышал частый топот и тяжелое дыхание — следом бежал бюргермейстер. Обернувшись, Стефан безразлично посмотрел на жестокого ублюдка, бросавшего на съедение клиппоту своих бывших коллег. Я уже отправил сигнал! Тебя встретят снаружи, - запыхавшись, Дитер с трудом выплевывал слова, пытаясь отдышаться.

Опираясь на колени, он смотрел в пол, не замечая, что слева, справа и сверху к нему тянутся тонкие щупальца ложных камней, - Сдайся.

За то, что ты оставил город без Хранителя меня по головке не погладят. Сдайся мне, и я выхлопочу тебе место в Изоляторе, обещаю! Десять, двадцать, тридцать едоков ты убьешь, но тебя загрызут! Я вызвал Волкодавов, с ними тебе не сладить! Стефан не собирался отвечать, но он бы и не успел. Жуткие стражи коридора, наконец, поняли, что бюргермейстер забыл включить соляную завесу.

Тысячи маленьких ручек вцепились с двух сторон в Райтера и потянули. Тот, кажется, даже не успел понять, что происходит - одним рывком твари разделили тело Дога на тысячи мелких клочков, обдав Стефана фонтаном горячей крови. Аппетитно почавкивая открывающимися где попало ртами, они будто не замечали Малыша, который беспрепятственно проследовал к лифту. Земмлер нажал на кнопку, но ничего не произошло. Копаться в останках бюргермейстера решительно не хотелось. С усилием Стефан в подробностях представил, как именно выглядел ключ, как затыкал собой круглое отверстие в лифтовой панели, как повернулся.

Двери со скрежетом сошлись, и кабина медленно поползла вверх. Ты себя даже в первый раз так не вела, - шептал Карга на ухо Авицене, зарываясь носом в ее светлые волосы.

Та, облокотившись на широкую грудь курда, сидела с прикрытыми от блаженства глазами. Теперь же тебе этого больше не хочется. Ее набухшие соски сильно выдавались вперед, словно пытаясь компенсировать малый размер груди. Взгляд Марселя сам собой пополз вниз, по ребрам и плоскому животу, изуродованному еще свежим, багровым шрамом от скальпеля, к светлому кустику в ложбинке между ног, продвинулся дальше… - Эй!

Я их все выучил наизусть. Тут - на внутренней стороне бедра у тебя были следы от зубов твоего… - Знаю! Помню отчима, и его… воспитание, но как будто бы смутно. Словно прочла об этом в книжке, или видела в фильме. Может быть, этого никогда и не было? Сколько Карга не всматривался - никакого взгляда загнанного в угол зверька, никакой паники, никакой боли изнасилованного ребенка не.

Когда ты так изменилась? Черные трусики так и остались в районе колен, - Я вспомнила, когда все изменилось. На ферме Хирше я… я опять вела себя отвратительно, и он… Вместо того, чтобы ответить мне тем же он обнял меня и посмотрел в глаза, и тогда Пообещал, что никто не посмеет мне больше навредить. И в тот момент во мне будто что-то изменилось, знаешь. Как будто мне и правда никогда никто не причинял вреда.

Словно и не было тех жутких восьми лет после смерти папы. И мне кажется, он и правда что-то сделал, - растерянно отвечала Авицена, сама не уверенная в том, то говорит.

Иначе бы знал, что Пасти работают только на кратковременную память. Но что-то он изменил. И как будто не в моей памяти, а в моем прошлом, - Бьянка метнулась к Марселю и обняла его, - Нам нужно к нему, к Стефану. Думаешь, я не знаю, почему отводишь взгляд, когда видишь детей? Так же, как. То, что ты сделал во время службы в Легионе… Ты это забудешь. Словно этого никогда и не было! А может, он сделает так, что этого и правда не было! Неужели его девочка спятила?

Что с ней сделал этот чертов стажер на ферме? Бьянка же вскочила, точно получив удар током. Подскользнувшись на кафеле, растянулась на полу, больно ударившись коленом, но, не обращая на это внимания, принялась рыться в горке собственной одежды, оставленной на скамейке.

Выудив телефон откуда-то из кармана брюк, она быстро нашла нужный номер и прислонила трубку к уху. Бледная, почти обнаженная, Авицена сидела на полу с рассеченной коленкой, пялясь куда-то в пустоту, вслушиваясь в длинные гудки - она и правда походила на сумасшедшую. Этот эффект усилился, когда на той стороне ответили, и из глаз девушки брызнули слезы. Прижав руку ко рту, чтобы остановить рыдания она тихо спросила собеседника на том конце: Отправьте в ближайший морг и перешлите мне адрес.

Я заберу тело как только выберусь в Энтенбах. Да, благодарю за соболезнования. Нет, мне не нужна психологическая поддержка, спасибо. Конечно, пришлите мне счет за оставшиеся месяцы.

Вальтер повесил трубку и вгляделся в свое отражение. Зеркало хотелось разбить - небритые щеки, мешки под глазами, нечищеные зубы - все то, что он так ненавидел когда-то теперь стало частью его облика. Ничего особенного, ей было уже немало лет, она просто уснула и не проснулась. Марта Вольфсгрифф прожила тихую и размеренную жизнь в тени своего мужа, ни разу не столкнувшись ни с настоящим горем, ни с настоящими проблемами.

Отец Вальтера умер первым, но к тому моменту мама уже ничего не соображала. Ее жизнь завершилась тихо и безболезненно. Жалости к ней Вольфсгрифф не испытывал - вместо этого он отчаянно жалел. Стоя перед зеркалом в раздевалке для старшего персонала, он упивался горечью своего состояния, намеренно тонул в пучине отчаяния и сильнейшей, глубочайшей ненависти.

Ты ждал дня, когда я призову тебя! Вот он я, призываю! Кулак врезался в зеркальную поверхность, и осколки впились в костяшки, амальгама резала пальцы, смешиваясь с кровью, но ранения тут же зарастали, а боль почти не ощущалась. Вдруг коммуникатор на поясе отчаянно запищал. Приняв сигнал, Вальтер прослушал голосовое сообщение: Субъект вооружен и очень опасен. Всем действующим Доберманам, Волкодавам, Ротвейлерам и едокам немедленно выдвинуться к ограждению на пересечении Нойхаузер и Резиденцштрассе в полной боевой выкладке и ждать сигнала.

Дворняги уже очищают периметр от гражданских. Небо было абсолютно зеленым, а луна и солнце висели параллельно друг другу, словно братья-близнецы. Недаром не предложили ему почетного гостевого места, а оставили стоять возле дверей. Но и гость не утрудил себя особо почтительным приветствием. Не отвесил земных поклонов, тем более не опустился на колени, чтобы коснуться лбом пола.

Он лишь приставил кулаки к подбородку и склонил низко голову, отчего его жалкая шляпа совсем закрыла лицо. Он лечил моих удальцов от болезней и по собственному почину предсказывал им самую горестную судьбу. Почтенный старик хорошо знает здешние места и вызвался встретить вас, чтобы доставить к нам на корабль. Хотя долг и обязывал меня выехать к вам навстречу, но дождь заставил остаться под крышей. Прошу простить мою неучтивость. Простите, что сделаю это в вашем присутствии. Гость сбросил холщовый халат, взмахом руки сорвал с головы шляпу.

Под верхней одеждой оказалась чёрная с красным, отливом кофта и пламенно-жёлтый длинный набедренник, обхватывавший бёдра и ноги, свисавший до самых ступней. Отдельным полотнищем спускался спереди ярко-розовый шёлковый фартук. Но особое великолепие придавало наряду шитьё. Под воротом кофты, вышитый в пять разноцветных нитей, нёсся среди облаков Повелитель дождя — Дракон. Он грозно и весело скалил клыкастую пасть и играл с изрыгающим пламя шаром-жемчужиной — как гроза с шаровой молнией.

Вдоль фартука кружились волнистые линии, завитки и спирали — знаки раскатов грома и блеска молний. Сам государь-император мог бы явиться в подобном наряде на храмовый праздник. Разница заключалась лишь в том, что лапы императорского дракона оснащены пятью когтями, здесь же летел дракон рангом пониже — с лапами по четыре когтя. И вместо высокой императорской шапки, обвешанной нитями бус, голову гостя обвивал кусок красной ткани, завязанной на висках узлами.

Сказанного оказалось достаточным, чтобы прекратился смех. Имя Чжу Юаньчжана гремело по всем уездам, чуть ли не с тех самых пор, как оборванным, изголодавшимся деревенским парнем он вступил в отряды повстанцев, сделавших своим отличительным знаком красные головные платки. Крепкая хватка оказалась у новобранца. За самый короткий срок он изучил восемнадцать приёмов владения оружием. Одинаково хорошо держал в руках боевую секиру, молот, лук, меч, боевые цепи, пику, палицу, боевой хлыст.

Умел сражаться одновременно двумя мечами, без промаха метал стальной дротик. Через два месяца его назначили начальником десятки, через два года он дослужился до звания командира отряда. Об отважных набегах Чжу Юаньчжана слагались легенды. Его душевные качества — благородство и справедливость — снискали ему любовь простых воинов, а полководческая смекалка выдвинула из числа других военачальников, храбрых в бою, но плохо разбиравшихся в боевой обстановке. Слуги поспешно вынесли из-за ширмы резное тяжёлое кресло и поставили, обратив на юг, как полагалось для почётного гостя.

Чжу Юаньчжан сел, подобрался. Он знал, что беседа предстоит трудная. Никому он не смог доверить переговоров, от которых зависел прорыв кольца. Он не стал таить истины и хитрить, хотя пираты ждали коварных ходов, чтоб уличить его и начать торговаться. Он обманул их ожидания, заговорил открыто и просто, как на военном совете. Город хотя и порт на Янцзы, но сам по себе невелик.

Запасы муки и риса в хранилищах иссякают. Тем временем к Хэчжоу стягиваются императорские войска, и уже не раз делались попытки атаковать город. Штурмы мы отобьём, но длительной осады без продовольствия нам не выдержать. На другом берегу Янцзы расположены склады и хранилища риса. Постройки видны из Хэчжоу. Но как переправиться через реку без кораблей? Дни и ночи я советовался с полководцами, и мы не нашли иного выхода, как заручиться поддержкой на озере Чао.

Это правда, что восстание подняли бедняки, согнанные на строительство дамбы. Оружием им служили мотыги и палки. Халаты и куртки из серой холстины заменяли доспехи. Головы, вместо шлемов, покрывали повязки, алые, словно кровь, вывязанные по-крестьянски узлами возле висков. Красные повязки сделались знаком борьбы и свободы. Люди в красных повязках срывали запоры с хранилищ и раздавали голодающим рис, выпускали из тюрем невинных. Народ поверил в великое. Крестьяне, ремесленники и даже владельцы земель присоединяются ныне к повстанцам.

Здесь, на озере Чао, около тысячи кораблей. Чжу Юаньчжан решил раззадорить невозмутимых пиратов и это ему удалось. Кожаные чешуйчатые доспехи, покрытые синим лаком, блеснули на груди. Но и вы не должны забывать о бедствиях Поднебесной. Сто лет бесчинствуют в нашей стране преступники, захватившие кормило правления. Чужеземцы распоряжаются нашей жизнью и смертью, раздают земли, дворы, пахотные угодья, и жители Поднебесной ничем не отличаются от рабов.

Я шёл по стране и видел разграбленные города, сожжённые деревни, разрушенные монастыри. Я видел, как старики в белых холщовых рубахах, с непокрытыми головами на коленях молили владыку дождя Дракона послать с небес влагу раскалённой земле. Но ни единого облачка не притянули молитвы, и жителям деревень предстояла голодная смерть, потому что чиновники считают ненужным проводить каналы через поля бедняков.

Император-мэнгу погряз в пороках и знать ничего не хочет, кроме пиров и травли зверей. Начальники ведомств захватили власть. Самочинно устанавливают они налоги. Строят заграждения на дорогах и взыскивают подать с любого товара: Перевозишь на лодке рис — плати, лодка плывёт порожней — снова плати. Разве не подати и поборы довели до отчаяния лодочников?

Голос Чжу Юаньчжана нарастал и усиливался, потом вдруг утих, словно разлившаяся река вернулась в обычное русло. Пираты обменялись быстрыми короткими возгласами на придуманном языке, понятном лишь посвящённым. Город богатый, у купцов вдоволь золота, драгоценных изделий, шёлка. Найдётся чем поживиться моим молодцам. Грабить и убивать мирных жителей в нашем войске запрещено. Тот, кто нарушит запрет, согласно нашим законам, будет немедленно обезглавлен. Он вырвал из ножен кинжал и бросился на Чжу Юаньчжана.

Он прыгнул навстречу, как разъярённый барс. Ногой выбил клинок, одновременно выбросил вперёд правую руку, вложив в удар всю свою силу. Синяя Смерть отлетел к стене. Он успел обменяться быстрым взглядом со своим советником. Далее наши пути разойдутся. Вы наметили двигаться к северу, мы поплывём на восток.

Всю пятую луну лили дожди. Вода поднялась выше обычного. Корабли без труда покинули озеро и вошли в Янцзы. Не нужно было впрягаться в лямку и тащить суда с берега. Все шли своим ходом, под парусами. В радужном свечении развешанных всюду флажков впереди выступал трёхмачтовый красавец парусник с высоко задранным носом и славословием Повелителю вод на корме. Следом, как конница за боевым слоном, шли одномачтовые корабли.

У многих облезла краска с бортов, потёрлась обшивка, но раскрытые веером тростниковые паруса смело ловили ветер. С мечами в обеих руках Чжу Юаньчжан прыгнул на берег и бросился к укреплениям, увлекая за собой остальных. Загрохотали барабаны, взметнулись знамёна. Тигры, вепри и барсы, вышитые на полотнищах, понеслись вместе с воинами. Началась одна из неукротимых атак полков Чжу Юаньчжана. Казалось, несётся лавина огня — это алели, как пламя, повязки на головах.

Мечи и копья резали воздух, как молнии. Укрепления на берегу сдались без боя. Гарнизон побросал оружие и бросился наутёк. В один миг воины сбили засовы с хранилищ и складов и вытащили наружу мешки с рисом, зерном и сушёным мясом. Но едва взвалили добычу на плечи и повернулись к реке, чтобы вернуться в Хэчжоу, как единодушный вопль вырвался из тысячи глоток!

Было отчего прийти в смятение. Там, где только что стояли бесчисленные лодки и корабли, широко и свободно катила воды освобождённая от груза река. Последний парусник уходил на восток, отрезая путь к бегству. У берега безобразными змеями копошились обрубки причальных канатов. Путь в Хэчжоу отрезан! Воины побросали мешки и бросились к берегу.

Некоторые готовы были пуститься вплавь, хотя на середине Янцзы их скорее всего ждала гибель. Воины отпрянули от воды, обернулись. Командующий стоял на груде мешков, как на вершине скалы.

Горделивая выправка и весь величавый облик выражали спокойствие и уверенность. Что может остановить нас теперь? У кого недостанет смелости, пусть переждёт на берегу, храбрые двинутся на приступ. Тайпин сдался, не выдержав натиска. Жители забились в дома, ожидая, что начнутся расправа и грабежи. Но вместо этого по улицам прошли воины с барабанами, громко оповещая: На воротах, возле кумирен и храмов и в других людных местах воины расклеивали отпечатанные листы.

Однако не все соглашались с подобным приказом. Тан Хэ входил в ближайшее окружение Чжу Юаньчжана, однако спорил с командующим чаще. Едва вечерняя стража ударила в колотушки, как в шатёр Чжу Юаньчжана, отбивая поклоны, вошли чиновники в чёрных высоких шапках и чёрных халатах, перепоясанных разноцветными поясами. Впереди выступал правитель города. Тяжёлая серебряная печать, подвешенная к его поясу, казалось, пригибала его к земле и заставляла кланяться особенно низко.

Недаром среди чиновников ходила шутка: Правитель хлопнул в ладони. Несколько слуг втащили на коромыслах огромные коробы и тюки. Всё это собрали преданные вам жители Тайпина. Даже бедняки принесли по связке монет. Люди с достатком тем более не поскупились. Вскоре в шатёр несмело вошёл Ванлу. Фрагмент свитка на шёлке. Плоскую яшмовую тушечницу с круглой выемкой посередине Цибао пристроил на подвёрнутом колене, брусок чёрной туши зажал в правой руке.

Он водил бруском по выемке и растирал тушь с таким усердием, какое редко удавалось подметить обитателям дома в своём любимце. Что там тушь или мягкая известь для белой краски? Цибао с радостью взялся бы растереть булыжник в мелкую пыль, лишь бы угодить господину Ни Цзаню. Ни Цзань сидел на ковре, низко склонив бритую, как у монаха, голову в лёгкой домашней шапке. Клин шелковистой бородки упирался в ворот халата. Глаза под изломом тонких бровей неотрывно смотрели. На столе с короткими ножками неярко белел лист плотной шероховатой бумаги.

В шероховатой поверхности затаилась будущая картина. Голос у художника был ясный, но словно надтреснутый, как драгоценный старинный фарфор в мелких разломах.

Цибао поспешно поставил тушечницу на стол. Поднял сосудик из яшмы в виде чешуйчатой рыбки и выпустил в углубление с мелко растёртой тушью несколько капель воды. Из множества кистей, частоколом торчавших в высокой лаковой вазе, Ни Цзань выбрал кисть из щетины соболя, губами подправил собранные в конус упругие волоски, обмакнул в тушечницу и сразу, теперь уже не раздумывая, опустил кисть на бумагу.

Начался великий пробег, и след, который кисть оставляла, складывался в горы и небо, землю и воду, вёл по дорогам печали и радости, знания и предчувствий. Это был путь человека, понявшего свою неразрывную связь с природой, всем миром, родиной.

Кисть двигалась от верхнего края листа к нижнему. При письме слова на страницах также располагались сверху вниз, образуя столбцы. Сверху вниз выводили каждый в отдельности иероглиф. А разве слово и изображение не служат единой цели? Черенок из слоновой кости парил над бумагой отвесно, взлетал и кружился, словно танцор в безостановочном танце.

Волоски скользили по бумаге, опрокидывались набок, изворачивались дугой — черенок оставался выпрямленным. То быстрей, то медленней совершались пробежки. Тёмным пятном в лёгких разводах или резкой подвижной линией замирал оставленный след. Вот волоски легли набок и закачались, как парусник на волнах. Но вывела кисть не волны, а горы. К далёкому небу потянулись вершины.

В мягких пологих склонах ощущалась скрытая мощь. Вот кисть понеслась быстрым стрижом или ласточкой. Едва касался бумаги тонкий, в три волоска, конец. Вниз, влево, вправо, коротким отрезком снова влево и. Затрепетали под ветром обнажённые хрупкие ветви, взгромоздились один на другой мшистые камни.

На нижнем поле листа появился затерянный островок с проросшими среди камней деревцами. И тут же произошло чудо. Всё пространство белой бумаги, не тронутое ни разу кистью, разлилось вдруг тихим, без ряби озером. Гладь чистой незамутнённой воды протянулась до самых гор. Как заворожённый следил Цибао за тонкими сильными пальцами, приводившими в движение кисть. Ему начинало казаться, что это он сам превращается в дерево, в горы, в напоенный свежестью воздух. Только тогда зритель почувствует благородную силу глубоких корней.

Ни Цзань привык работать молча. Он вёл жизнь отшельника и приехал в Цзицин, [7] уступив настоятельной просьбе давнего своего знакомого, инспектора фарфоровых мастерских господина Ян Ци. Он хотел пробыть в доме Ян Ци не больше трёх дней, но задержался из-за его сына. В двенадцатилетнем отроке, лишь недавно расставшемся с детской причёской, угадывался будущий художник. Мальчик умел слушать и хотел научиться видеть. Стоило на день или два прервать свои странствия, тем более что из одного города Ни Цзань отправлялся в.

Его ждал начальник уезда. Он обещал побыть у него долго, до второй луны будущего года. Городской сутолоке Ни Цзань предпочитал сельскую тишину. В одиночестве он бродил по берегам рек и озёр, поднимался на холмы. Однажды он увидел затерянный среди волн островок. Вид тонких деревьев, проросших среди камней, тронул душу глубокой печалью, как песня-жалоба родной стороны.

Он много раз возвращался к этому образу. Ветви деревьев в его картинах могли одеться листвой и выпустить звёзды жёлтых соцветий, могли оголиться и дрожать от осенних ветров. Но неизменно пустынным оставался маленький остров. Одинокими высились оторванные от берега деревца. Сам не знаю, как сорвалось с языка. В пустотности белого ты увидел ширь озера, незаполненный верхний край домыслил как небо. В своём воображении ты рисовал вместе со мной, и картину я подарю.

Ваша слава облетела все южные земли. За ваши картины расплачиваются золотом и серебром. Неужели я посмею принять подобный подарок? Ты сам позаботишься о том, чтобы проклеили лист плотной бумагой и сделали кайму из шёлка.

Ткань мы выберем. Тогда картина приобретёт законченный вид. Ты будешь смотреть на горы и воды, и созерцание научит тебя человеколюбию, справедливости и светлой радости существования. Не нашлось таких слов, чтобы выразить благодарность. Цибао поднял к лицу сложенные свечкой ладони и четырежды поклонился. Но если художник хочет раскрыть события постепенно, как действие в книге, тогда фигуры людей и животных, постройки, горы, озера, леса — все образы и всех действующих лиц он выстраивает вдоль длинной горизонтальной ленты, склеенной из шёлка или бумаги.

Только в книге переворачивают страницы, свиток — раскручивают по частям. Когда горизонтальный свиток обрамляют узорной тканью, то одну из коротких сторон подклеивают к цилиндрической ручке. Вертикальные свитки вывешивают на стену, хотя редко надолго. Полюбовались картиной — и пора снимать, иначе вызванное картиной душевное волнение притупится от привыкания.

Горизонтальные свитки на стену не попадают. Уложенные в свёрнутом виде в ларцы, они дожидаются своего часа. Наступят дни праздника, возвратится в дом родич или приедет далёкий друг — вот тогда откроются крышки ларцов.

Инспектор фарфоровых мастерских господин Ян Ци бережно вынул из короба свиток, обвитый вокруг нефритовой ручки, и с поклоном передал своему гостю, прославленному живописцу Ни Цзаню.

Ни Цзань положил картину на стол, привычным движением сжал в левой ладони ручку и, придерживая правой ладонью свободный конец, откатил свиток влево, открыв для взора первую начальную часть. На подставке из сандалового дерева высился позеленевший от времени древний бронзовый светильник.

За ним на стене висел вытянутый в длину свиток с изображением озёрных цапель, иссиня-зелёных хохольчатых уток, красногрудых пёстроголовых попугаев. В вазах из старинного фарфора стояли букеты цветов, ветки сосны и сливы. Из курильниц струились волны душистого дыма, смешиваясь с запахом мальв и гортензий, проникавшим через приоткрытую из-за жары дверь. Постройка выходила в сад с грушевыми деревьями, цветником и банановой рощицей, высаженной возле искусственной горки из диких камней.

Ничто в утончённом убранстве дома не давало повод поверить в убожество жизни хозяина. Но гость ни словом не возразил в ответ. Скорее всего он не услышал сказанного. Рыбаки вывели лодки на середину реки. Высоко на круче примостилось жилище, размером с ласточкино гнездо.

Слуги внесли чайный столик с подносом холодных закусок и двумя чашками душистого чая. Куда лежит его путь — к водопадам и горным высям, чтобы радоваться свободе? Ни Цзань повернул ручку влево, одновременно правой рукой закатал ту часть свитка, которую успел рассмотреть. Жилища и лодки скрылись. Из-за сосен, разросшихся по берегам, появились красавцы кони, помчались к реке. Лёгок и стремителен свободный их бег.

Правая рука убрала увиденное. Взору открылась дорога — она вела всё вперёд, вдоль скал и реки. Идёт ли далее путник, встреченный в начале пути? Обогнал ли он лошадей, что мчались на водопой и, должно быть, уже припали к прохладным и чистым струям? Остановился ли посмотреть, как плещутся дикие утки в тихой заводи среди камней? Или путник остался у рыбаков, чтобы разделить их мирную и суровую жизнь? Раздольно и быстро течёт река, причудливой цепью тянутся горы, взмывают к небу и срываются в пропасть земли.

В каждом новом отрезке пути поднимаются новые нагромождения. Свиток кружился, высвобождая левую часть, пока наконец не пропала дорога и не появился незаполненный белый лист, подклеенный на тот случай, если владелец свитка или кто-нибудь из его гостей захотят написать, что подумали они или почувствовали, разглядывая картину.

Должен сказать, что вы один из искуснейших каллиграфов, каких приходилось мне видеть. Почерк младшего господина обещает со временем не уступить вашему. Ваш штрих наполнен трепетом жизни и выдаёт душу возвышенную. Иероглиф мной вырезан в подражание старинной каллиграфии. А потом, презрев ваши советы, я без пользы загубил свои ещё не развившиеся способности, оставил кисть и тушь ради шапки и пояса чиновника. Вы выполняете почётный долг, и ваше имя среди первых чиновников города.

Ни Цзань протестующе поднял руку: Не разрешите ли вы вашему сыну сопроводить меня в лавки, где продаётся шёлк? Но с вами, дорогой друг, я отпущу его без всякого страха.

Оно выпало на долю ребёнка, когда душа особенно беззащитна, доверчива и ранима. Как же вам удалось вырвать сына из мерзких рук торговца детьми? Мы с женой выплакали все глаза и уже расстались с надеждой увидеть сына живым. Вдруг крестьяне обнаружили его в лесу. Он лежал без памяти, весь в ссадинах и кровоподтёках. Крестьяне догадались заявить в ближайшую управу, а там, по счастью, оказались разосланные мною приметы.

Вскоре мы смогли обнять нашего сына. В бреду твердил про своих старших братьев, но он у нас единственный сын, и, кроме него, некому было бы после моей смерти приносить на алтарь поминальные жертвы предкам. Старшая у нас — дочь. Когда наконец жизнь победила и мальчик стал поправляться, оказалось, что он не помнил имени похитившего его торговца, не знал название местности, где он провёл три страшных месяца.

Это были два мальчика, очевидно из простонародья. Они находились у похитителя в услужении. Всех троих посадили в повозку и куда-то повезли. Потом почему-то мой сын остался.

Впряжённый в повозку мул испугался и понёс, не разбирая дороги. Вот всё, что несчастный ребёнок был в состоянии вспомнить, и мы с женой перестали мучить его расспросами. Смерть не узнала, кто скрылся под новым именем, ей пришлось отступить.

Когда дневная жара пошла на убыль и листья в саду зашелестели от лёгкого ветерка, привратник распахнул резные ворота. Ни Цзань и Цибао вышли на улицу, обогнули каменный щит-экран, поставленный перед воротами для защиты от нечисти, и пошли по низкой пешеходной дорожке в тени высаженных деревьев.

Сзади, на почтительном расстоянии, двинулся Гаоэр, расторопный и бойкий юнец, приставленный для услуг к Цибао. Годами Гаоэр не намного обогнал своего господина. Путь лежал не далёкий, но и не близкий. Дом инспектора фарфоровых мастерских располагался в тихом квартале, где жили первые чиновники города. Редкий прохожий попадался навстречу. Ещё реже тревожили мостовую коляски.

Приподнятая проезжая часть была присыпана белым песком и светлела сквозь частокол тёмных стволов высаженных деревьев, наподобие снежной насыпи. Прикрыв тростниковыми веерами лица, просеменили две девушки-служанки в одинаковых розовых юбках и вышитых кофтах цвета лиловой сливы.

Прошёл чиновник в длинном халате, перетянутом жёлтым поясом. У поворота прогуливался нарядно разодетый молодой человек. Он держал за кольцо большую вызолоченную клетку, в которой прыгала и щебетала птица. Вскоре к первому щёголю присоединился второй, очевидно приятель, и также с клеткой в руках. Брать с собой на прогулку птиц вошло в обычай. Улица тянулась с севера на юг, кружа и петляя. Южные города не могли сравниться со строгими городами севера.

В Даду улицы были натянуты, словно струны, и пересекали одна другую под ровным углом. Цзицин разбит на холме. Улицам приходилось изворачиваться змеями, чтобы взобраться наверх или сползти с крутизны.

Book: Блеск Бога

Взбирались и сползали ограды, ворота, глухие стены домов. Поднимавшиеся над оградами черепичные крыши казались летящими из-за загнутых кверху краёв. Вцепившись в крышу, скалили пасти установленные на домах невиданные существа — полульвы-полусобаки. Мир кишел злыми и безобразными духами. Их никто никогда не видел, но каждый знал, что снуют они непрестанно, норовя заскочить в дом и устроить всевозможные пакости.

Только одно и спасало, что духи умели двигаться лишь по прямой. Кривизна крыши и экран перед входом вынуждали их повернуть обратно.

Но если нечисть всё же отваживалась на бесчинство и предпринимала попытку прорваться, то тут львам-собакам полагалось не оплошать. На то и лепили их с раскрытой ощеренной пастью, для того и устанавливали на крышах — пусть хватают злых духов, стерегут от нечисти дом. Каменный мост с резными перилами, переброшенный через канал высокой дугой, чтоб могли проходить лодки, вывел на Главную улицу, бравшую начало от городских ворот.

И сразу всё изменилось. Они не прогуливались, а шли торопливо. У многих на плечах висели коромысла с поклажей. По мостовой грохотали повозки, нагруженные выше краев. Снова мост — на этот раз перил не было видно из-за лавчонок, лепившихся к перилам, как птичьи гнезда к скале. Разносчики продавали с лотков варенные на пару пампушки, пирожки с тёртыми пряностями.

Люди ели, перекликались, обменивались новостями. Ребятишки вертелись возле торговца игрушками, лезли под самые ноги. На шесте у торговца, как грозди яблок на ветке, висели цветные хлопушки, фонарики в пёстрых разводах, шумихи, мячи, воздушные змеи. Вот было бы радостью заполучить хоть самую маленькую хлопушку!

Взрослых больше привлекали чёрные палатки гадателей, разбитые сразу же за мостом. За связку монет гадатели предрекут повороты в судьбе, назначат счастливые дни для сватовства, постройки нового дома или поездки к родным. Третий день после пятого новолуния благоприятен для служебных выездов, шитья, купания и стрижки.

Возгласы, крики, конское ржание. Уж не воды ли канала выплеснули весь этот шум? От канала, вдоль улиц вместо домов, потянулись лавки, поставленные плотно друг к другу, без щели прохода.

Задние пристройки служили складами и мастерскими, в передних помещениях принимали покупателей. Чем только не торговал рынок в Цзицине — мясом, зерном, мебелью, чайными листьями, пряностями и бронзовыми зеркалами, одеждой, складными и тростниковыми веерами, зонтами, бамбуковыми занавесками, барабанами.

С севера привозили войлочные покрывала с разноцветной каймой. Местные мастера поставляли парчу, знаменитый цзицинский шёлк.

Фарфоровые вазы, по цвету похожие то на красную яшму, то на чёрный агат. Славились также блестящие, словно покрытые лаком, крупные вишни. Каждый товар имел собственные ряды и собственного смотрителя за порядком. Надписи сообщали, чем торгуют ряды. Были лавки, где продавали бумажки в форме монет и вырезанных из бумаги животных. Бумажные деньги и бумажных животных сжигали во время жертвоприношения, когда поминали умерших родных.

Вперемешку с лавками расположились харчевни — открытые сооружения с одной задней стенкой и черепичной крышей на деревянных столбах. Черепицу часто заменяли циновки или куски холста. Возле харчевен, в кучах отбросов рылись собаки и длинноухие тощие свиньи. Лошади, мулы, верблюды, повозки. Все двигались, все шумели. Гаоэр толчками и окриками прокладывал господам дорогу. Товар продавался здесь дорогой, и покупатели заглядывали сюда не.

Шишковатый посох

В раскрытые двери лавок были видны развешанные на продажу ткани. Глаза разбегались от обилия красок, от причудливых и замысловатых узоров. Облака и летучие мыши, листья бамбука, бабочки и цветы неслись бесконечным потоком. Всё же пришлось обойти несколько лавок, прежде чем внимание Ни Цзаня привлёк светло-сиреневый шёлк в серебристых разводах, похожих на утренний иней.

Цибао цвет и узор также понравились, он наклонил голову в знак своего добрения. Все трое покинули лавку и собрались направиться к дому. Как вдруг где-то рядом запела флейта. Высокий и чистый звук поплыл над станками и лавками. К флейте присоединялся барабан и рокотал глухо и неумолчно, словно рычал в лесу тигр. Музыканты расположились у низких перилец открытых подмостков, имевших лишь крышу и одну заднюю стену.

Они сидели как раз с той стороны, где Ни Цзань, Цибао и Гаоэр нашли для себя место. На сцене кружились танцовщицы, две в розовых платьях и одна в серебристо-сером — два лотоса и летняя тучка. Установленный на подставке флажок с тремя рыбками давал понять, что действие происходит возле воды. Звенели подвески в высоких причёсках, колокольцами взлетали юбки, открывая ножки в вышитых туфлях.

Взмахи длинных кисейных рукавов рождали воспоминание о дуновении лёгкого ветерка. И гвоздики на барабане круглые и выпуклые, ни дать ни взять — птичьи. Рассказывали, что однажды в старину во дворец императора прилетела необычная птица.

Перья играли ярче, чем радуга, а хвост распадался веером на двенадцать волн. Птица опустилась на землю, встала перед залом и принялась кричать, и пока кричала, все время переступала с одной ноги на другую и покачивала хвостом. Но те не сумели ответить. Крик — это песня, поступь — это танец. Хвост разделен на двенадцать перьев, как год — на двенадцать лун.

Птица хвостом отбивала ритм. Так люди узнали, что существует на свете песня и танец, и научились сами петь и танцевать. Что ж удивительного, что с той давней поры музыканты чтут волшебную птицу? Танцовщицы отступили в глубину сцены, продолжая расчерчивать воздух лёгкой дымкой своих рукавов, и незаметно исчезли.

У перилец появились двое с хлыстами в руках — значит, прискакали верхом издалека — и заговорили горячо и громко. Зрителей вокруг сцены столпилось немало. Стоявшие сзади вряд ли могли расслышать, о чём вёлся спор.

Но и без слов все понимали, на чьей стороне правда. Лицо одного из споривших рассекли широкие красные полосы, и полоса, проведённая вдоль подбородка, придавала лицу выражение грозной решимости. Щёки и лоб другого — в белых разводах. Издавна красный грим отмечал благородного человека, белый грим метил мерзавца.

Разрисованный красным держался величественно, выбрасывал руку вперёд, как полководец, ведущий полки в сражение, смотрел открыто и. Разрисованный белым приподнимал плечи, кривился набок, смотрел исподлобья. Можно было подумать, что повадки он перенял у обезьян.

Кто не считал своё время на деньги, мог наслаждаться игрой актёров от полудня до вечернего барабана, оповещавшего о закрытии рынка. Главное действие то и дело прерывалось исполнением песен и танцев или сценами, смысл которых лишь отдалённо касался происходящего. Спорившие ни до чего не договорились и разошлись в разные стороны. Ударил гонг, привлекая внимание к новому действующему лицу. Служитель сменил флажок с тремя рыбками на флажок с колосками, в знак того, что действие перенеслось в поле, и на сцену выбежал юноша с наведёнными вокруг глаз кругами, почти ещё мальчик, гибкий и тонкий, как ветка ивы.

В одной руке он держал поднос с горшочком и плошкой, в пальцах другой было зажато кольцо большой птичьей клетки, прикрытой шёлковым ярким платком. Клетку актёр поставил на лаковый столик. Неприметный, как тень, служитель успел вынести столик на сцену. Место для подноса нашлось у перил, на полу. Расставшись с вещами, актёр вышел на середину, о чём-то задумался и вдруг на глазах у всех изменился. Куда подевались юность и стройная стать?

На сцене стоял сгорбленный жалкий крестьянин, и колени у него ходуном ходили от вечного недоедания. Хоть и сами были такие же бедняки — да разве нельзя в иной час отвести душу весельем? Вон и надписи на лаковых досках по краям сцены советовали не грустить. Доски с надписями висели вдоль столбов, на которых держалась крыша.

Актёр на сцене согнулся и двинулся вприпрыжку, смешно подкидывая к подбородку колени. Гибкие пальцы рук месили тем временем воздух.

Цибао раздражённо дёрнул плечом. Фрагмент японского свитка XVII века. Актёр пополз на коленях, поочередно откидывая назад то одну, то другую ногу. Сто, тысячу, сто тысяч кустиков риса высадил он на ходу.

Ох, как устал бедняга. Выпрямился, обхватил плечи руками. В каждом движении угадывался определённый смысл, но все вместе движения составляли танец. Актёр танцевал и когда вскидывал ноги, и когда ползком продвигался по сцене. Вот он подпрыгнул под самую крышу, вот три раза перевернулся в воздухе. В знак того, что собрал урожай, взвалил на плечи мешок, которого на самом-то деле не было, но каждый живо себе представил этот мешок, и потащил бегом.

Бежать пришлось против ветра. Беднягу так и мотало вместе с его мешком. Дотащил наконец, сбросил на землю, рукавом вытер пот. Теперь можно передохнуть, подкрепить свои силы. В горшочке оказался варёный рис. Часть белой рассыпчатой массы переместилась в плошку, осталось достать палочки для еды… И тут раздался громкий пронзительный писк. Флейта ли звук оборвала, или пискнула мышь? Во всяком случае, шёлк с клетки взвился и все увидели небольшого зверька, меньше кошки, с вытянутой горбоносой мордочкой.

Мышь не мышь, соболь не соболь. Разглядеть толком не удалось даже тем, кто стоял близко. Бурое тельцо закрывал синий плащ с золотой окантовкой. Низко на лоб была нахлобучена чёрная шапочка из плотного шёлка. Важный чиновник и. Актёр схватил плошку, из почтительности поднял на уровень бровей и вприпрыжку понёсся к клетке.

Не успел он поставить, не успел вернуться к горшку и сплясать танец радости, как снова раздался писк. Плошка была пуста, и зверь требовал нового приношения.

Актёр снова наполнил плошку, снова поставил в клетку. Зверь в два счёта слизнул принесённый рис и запищал громче прежнего. В клетку отправился целиком весь горшочек. Зверь нырнул туда с головой, наружу осталась торчать только высокая шапка. Зрители хохотали, били в ладони, подталкивали друг друга локтем.

А актёр вдруг выпрямился, снова стал тонким и стройным, каким вышел на сцену, приблизился к передним перильцам и запел: Жадная большая мышь, В доме ты своём сидишь, Сладко ешь и мягко спишь. Я ж трудился целый год, Чтоб тебе набить живот.

Зрители изо всех сил забили в ладони. Удушили поборами, совсем извели. Правда, нашёлся один, прошипел злобно: Цибао завертел головой, чтобы увидеть, кто выпустил ядовитое жало. Да разве в толпе разглядишь?

Когда подходили к дому, Ни Цзань сказал: В образе мудреца он воплотит ум и знание правил жизни, воина покажет храбрым, жестоким, готовым жертвовать. Сановнику приличествует пышность и величавость осанки. Какое же свойство необходимо выделить, рисуя актёра? Облик актёра изменчив, как плывущее по небу облако или тень качающегося на ветру бамбука. Изображая актёра, необходимо передать силу его мастерства. С помощью необычного жеста, выразительного поворота плеч, головы актёр владычествует над толпой.

Это были первые слова, с которыми Ни Цзань обратился к Цибао за всё время, пока ходили на рынок, и, наверное, поэтому они отозвались в его душе предчувствием радости.

Весь вечер Цибао пытался понять, откуда взялось это чувство — тревожное и счастливое одновременно. В полудрёме ему представлялась тень от бамбука, исчезающая, как дым от погасшей свечи. Внезапно он оторвал голову от изголовья, откинул одеяло и скатился с постели. Как он сразу не догадался? Что ж из того, что вокруг глаз наведены были круги? Только бы скорей пронеслась ночь, только бы скорей наступило завтра. Цибао откинул крышку лаковой красной коробки, всегда стоявшей на столике возле постели, и достал завёрнутую в золотую парчу дощечку бамбука.

Утром все обитатели дома собрались во дворе, чтобы проводить господина Ни Цзаня. За воротами ждал осёдланный мул, и, слыша, как звякают колокольцы на сбруе животного, предвещая расставание и дорогу, хозяин дома прикладывал к глазам широкий рукав халата. Ни Цзань решительным шагом двинулся за ворота.

В живых, верно, оставит. Приготовь скорее рубаху, а то один убегу. Гаоэру ничего другого не оставалось, как повиноваться. Да он и сам был не прочь прогуляться по городу. Только, смотрите, в последний раз иду на такое преступление. За кустами, в самом дальнем углу сада, находилась заброшенная калитка. Ею никто не пользовался, и ключ, как все думали, давно был потерян.

На самом же деле ключ среди груды ненужных вещей случайно нашёл Цибао. О своей находке он никому, кроме Гаоэра, не рассказал. И с тех пор, не слишком часто, но и не слишком редко, а так, когда очень хотелось, Цибао и Гаоэр тайком удирали из дома. Дом инспектора фарфоровых мастерских, как и все богатые городские дома, представлял собой огороженную высокой оградой усадьбу с несколькими постройками, расставленными во дворе и саду.

Постройка, где жил Цибао, состояла из комнаты и террасы, перекрытых общей крышей. На террасу выходили окна и главная дверь. Но если Цибао и Гаоэр покидали своё жилище не через главную дверь, а через боковую, то, пробравшись сквозь густо разросшиеся пионовые кусты, они оказывались на забытой всеми мощёной дорожке, почти неприметной под прядями тонкой травы, пробившейся между камнями. Дорожка вела к калитке. Наконец калитка открылась, они выбежали в узкий проход и побежали задворками.

Со стороны могло показаться, что двое мальчиков-слуг в одинаковых синих рубахах торопятся с поручением. Позади остались тихие улицы, горбатый узорчатый мост, оживлённая проезжая часть, идущая от городских ворот. Внезапно толпа на мосту расступилась, словно её разделил надвое хлынувший с гор ручей.

В освободившемся проходе появились четыре стражника. Между ними со связанными руками и с деревянной колодкой-кангой на шее шёл юный актёр. Вчера он вихрем носился по сцене, сегодня неуверенно переставлял ноги. Из-за канги, охватившей шею огромным, шире плеч воротником, он не видел, куда ступал.

А на канге возле щеки своего хозяина сидел горностай — небольшой чёрно-бурый зверёк с белым животиком и чёрной кисточкой на хвосте. Бусинки глаз перекатывались из стороны в сторону. Зверёк на канге смеха ни у кого не вызвал. Не ведает, несмышлёный, в какую беду угодил хозяин.

За песню в тюрьму волокут. Вчера на рынке пел. Говорили все шёпотом, стояли понуро, стараясь не глядеть друг на друга. Цибао прижался к какой-то лавчонке.